1
| Переслано из: Химера жужжащая |
Проявленная, по Лидии Гинзбург, ценность поэтического слова возможна только в манифестации языка. Нет, пусть будет социальный пафос, пусть нарратив и эксплуатация сентиментального — только всё, что можно без потерь пересказать прозой, есть поэзия по форме, но не по смыслу. Говорение непереводимо и тем прекрасно.
В "Антонии и Клеопатре" — вы же не думали, что обойдётся без Шекспира? — есть такое вовсе непереводимое место. После великого "he words me, girls, he words me" Клеопатры, когда та шепчется с Хармианой, Ирада торопит её. В переводах так:
У Михаловского (1887):
Кончай скорей, проходит светлый день,
И скоро мы останемся во мраке.
У Соколовского (1894):
Пришёл конец счастливым дням, царица!
Остался мрак в удел нам.
У Чюминой и Минского (1904):
Кончай скорей, царица.
День светлый миновал, и ночь близка.
У Пастернака (1944):
Кончай, царица. День наш миновал.
Смеркается.
В самом известном, из юбилейного собрания, переводе, у Донского:
Пора кончать, царица.
Угас наш день, и сумрак нас зовёт.
И, наконец, у Сороки (издание 2001):
Кончай, царица наша. День погас,
И наползает тьма.
У Шекспира, однако, ни сумрак не зовёт, ни тьма не наползает, ни тем более не смеркается. Ирада произносит совершенно прозрачное в простоте своей:
Finish, good lady; the bright day is done,
And we are for the dark.
Эту строку с пропущенным ударом пульса, без поименованного действия, "we are for the dark", надо бы переводить так же: "И нам — во тьму", — но Шекспир по-русски всегда фиксируется и облекается парчой там, где в оригинале бьётся и дышит огнём. Где-то в процессе облачения поэзия, перебирая лапками и теряя пыльцу, превращается в лабораторный препарат.
И нам — во тьму.