1
| Переслано из: Химера жужжащая |
В "юбилейный", чёрный в полосатой суперобложке восьмитомник Шекспира, в шестой его том, вкралась "досадная очепатка".
Самый финал "Гамлета", вторая сцена короткого пятого действия, все, кому судьба умереть в трагедии, кроме самого принца, уже мертвы, Гамлету, раненному отравленным клинком, тоже нехорошо, и он велит Горацио рассказать о себе, чтобы, словами Геродота, меж людей не истребиться.
Never believe it, — отвечает Горацио. — I am more an antique Roman than a Dane. Here’s yet some liquor left.
Сложного тут ничего: "И не думайте, я больше античный римлянин, чем датчанин. Бухло Питьё ещё осталось". Он про кубок, из которого пила отравленная Гертруда; из которого потом Гамлет силой поил Клавдия.
Ещё в первом переводе "Гамлета" у Михаила Вронченко в 1837 году всё верно: "Я датчанин, но римлянин душою". Стоик, достойная смерть, выбор героики против обыденности... Гамлет ему выпить не даст, ему важно, чтобы Горацио рассказал, и Горацио покорится.
Лозинский, любовь моя, чей перевод как абсолютный канон вошёл в "юбилейное" собрание, переводит именно так: "Я римлянин, не датчанин душою", — но у корректора или у наборщика сидит в голове старый перевод, и в шестом томе напечатано: "Я римлянин, НО датчанин душою". Горацио вдруг делается итальянцем, из самурайского долга желающим уйти за господином. Эта опечатка кочует по разным изданиям, по публикациям в сети и пр., отчего Горацио так и ходит в итальянцах.
Андрей Чернов, по какой-то причине Горацио сильно невзлюбивший, уточняет: итальянский швейцарец, наёмник, политикан и политтехнолог, приспособленец, человек-функция — и едва ли не убийца Офелии. Оставим это на совести автора, но Горацио-швейцарец — имеющая право на существование гипотеза.
Мой любимый образ, вечный бесправный рассказчик, учёный, университетский студент, то ли датчанин, то ли итальянец, то ли швейцарец, глазами которого мы в итоге и видим всё произошедшее в Эльсиноре, потому что вся пьеса — рассказ Горацио Фортинбрасу, обещанный в финале. Кто он, не так и важно: автор умер, а стать героем ему не дал его собственный персонаж, потребовавший книги.
Интересно, кто-нибудь ставил "Гамлета" об этом?