1
В этот день меня спрашивают обычно, как теперь оцениваю те события?
И я отвечаю честно, что испытываю в этой связи некоторое раздвоение личности.
То есть сугубо личностная, человеческая оценка зиждется на памяти - радостной, эйфорической, пронизанной острым ощущением грядущего - грандиозного и, разумеется, светлого.
Казалось, будто повсюду высадили окна - именно высадили, а не просто распахнули - гуляют в домах и в душах сплошные сквозняки.
Прохладно. Зябко. Но свежий воздух бодрит, рождает ощущение свежести, и скорее все же радости, нежели тревоги.
А вернее - тревожной радости.
И было еще одно совершенно восхитительное ощущение.
Оно, пожалуй, затмевало все прочие.
Не ощущение даже, осознание того, что все происходящее теперь в стране творится не по чьему-то обычному мановению.
Не политические бульдоги под коврами на Старой.
Ты - сам. Лично. Собственными руками, как отрез дешевого ситца, перекраиваешь теперь историю собственной страны.
Думаю, нечто похожее чувствовали тогда очень многие.
Те, что собирались в центре Москвы на тысячные митинги, исторгая многоголосый вопль: «По-зор! и До-лой!» - сначала, и «Ель-цин! Россия! » - потом.
Кто стоял в цепи у Белого дома и строил баррикады на Садовом кольце....
Кто писал пламенные памфлеты, разоблачал и призывал на газетных страницах, которые - если помните - вывешивали тогда в стеклянных витринах на Пушкинской.
Кто... впрочем, у каждого, наверное, в те дни было свое маленькое Ватерлоо.
И геростратовский восторг в груди.
Впрочем, это всё из области сугубо эмоциональной.
Теперь - по прошествии лет - может, настало время спросить: зачем?
Повторюсь, сугубо личностная, человеческая оценка тех событий, зиждется на памяти - радостной, эйфорической.
Оценка нынешняя, скорее гражданская (уж простите за пафос), укладывается в изумленно-горестное: «О-ёй, что ж натворили-то...?!»