1941
внимания, слуги даже слышали, как он на нее кричал. Вроде бы спрашивал что-то, вроде: "Когда ты сделаешь то, что должно..." или "Я отпущу тебя, когда сделаешь, то что обещала..." А она в ответ только бормотала что-то на неизвестном языке и плакала. Она вообще часто плакала, сидя на берегу озера по ночам.
А потом потянулись похороны - гробы выносили из панского дома один за другим. Сначала - маленький трогательный детский гробик внезапно умершего младшего сына семейства, потом - его матери, которая после необъяснимой и внезапной смерти сошла с ума и наложила на себя руки, а потом - и отца, труп которого нашли на берегу того самого озерца. В городе стали говорить всякое, но как известно - сказать можно все, что угодно. Молодой шляхтич на совершенно законных основаниях стал хозяином отцовского дома, а его невеста продолжала бродить по берегу озера лунными ночами. Многие ее видели издали и по-прежнему слышали ее тоскливый плач. Слуги стали сбегать из богатого дома, даже не прося с ними рассчитаться, при этом поясняя свое бегство тем, что "в доме нечисто" и что "молодая барыня днем лежит в кровати окостеневшая и холодная как лед..." Богатого дома и его нового хозяина стали сторониться.
Потом фигура в белом на берегу озера, к которой, как к недоброму знаку, в городке уже привыкли, неожиданно пропала, а молодой шляхтич объявил, что девушка умерла, потому что "давно уже хворала". На похоронах никто не присутствовал, говорили только, что по неизвестно какой фантазии шляхтич выстроил для своей странной невесты склеп полностью под землей, где-то на берегу того самого озера, и вход в него велел заложить тяжелыми мраморными плитами, да так, чтобы никто не нашел. Сам же он безуспешно пытался продать поместье отца, но никто так и не захотел его купить, а потом грянула революция, и он сбежал за границу...
- Ну и что? - растерянно спросил мой знакомый у деда, который замолк и торжественно на него посмотрел.
- А то, что дважды ее выпускали.
- Что?!
- Дважды, говорю, освобождали ее. Первый раз - комсомольцы в двадцатые годы, "буржуйское золото" искали, склеп раскурочили... Потом местные собирались, попа искали, чтобы отчитал да кол забил, чтобы она не шлялась. Попа так и не нашли, пришлось своими силами, и хорошо сделали, потому что тогда оно прекратилось, а тут опять началось.
И, хитро поглядывая на моего знакомого, дед добавил:
- Больницу вашу расширяли - новое крыло достраивали. Копали фундамент... Нашли две плиты мраморные, на них, говорят, какие- то надписи, кресты повырезаны. Тут один придурок приезжий бегал, все кричал - археологов пригласить, в краеведческий музей... Плиты-то, видно, сдвинули, хорошо, что внутрь не полезли. А может, и полезли... Недаром потом рабочие поувольнялись все, а из местных никто не пойдет.
Тут мой знакомый хотел было что-то возразить и обвинить своего собеседника в мракобесии и отсталости, но как-то сами внезапно вспомнились ему два факта, виденные им ранее, по приезде в городок.
Первый из них - иногда вечерами, возвращаясь "из гостей" в общежитие, он смутно видел в зарослях кустарника, в отдалении, на берегу заболоченного и замусоренного старого пруда какую-то смутно движущуюся белую фигуру, более всего напоминающую женщину маленького роста в белом длинном платье. Он еще подумал - кого это в такую пору туда занесло в такой странной одежде... Фигура эта почему-то вызывала необъяснимый, но отчетливо ощутимый холодок между лопатками, и смотреть на нее долго не хотелось, начинала голова болеть.
А второй (и тут имеет принципиальное значение то, что он был медиком и учил в университете латынь) заключался в том, что как-то в больнице устроили субботник, во время которого сотрудники больницы решили расчистить мусор и на берегу болотца. Оказавшись там, мой знакомый наткнулся на какую-то грязную и громоздкую плиту, словно вывороченную из земли. Плита показалась ему сделанной из довольно высококачественного светлого мрамора, поэтому он попытался получше ее рассмотреть и протереть тряпкой. Так вот, на плите