1
лойяльности. И «вопреки всему, всему»156, Ганземан вынужден превратить поэтический добровольный заем в прозаический принудительный
заем!
Например, в Дюссельдорфском округе дворянство внесло 4000 талеров, офицеры — 900 талеров. А где же искать большего доверия, как не среди дворянства и офицерства Дюссельдорфского округа? О взносах принцев королевского дома и говорить не приходится.
Предоставим Ганземану самому объяснить нам это явление.
«Добровольные взносы поступали до сих пор лишь в незначительном количестве. Это, пожалуй, можно
объяснить не столько недостатком доверия к нашим порядкам, сколько неосведомленностью в действительных нуждах государства, причем каждый полагал возможным выждать, пока не выяснится, действительно ли и
в каком размере собираются привлечь денежные средства населения. На этом обстоятельстве и основана
надежда, что все в меру своих сил сделают добровольные взносы, как только им разъяснят, что обязательное
участие в займе является неизбежной необходимостью».
Государство, находясь в самом бедственном положении, взывает к патриотизму. Оно покорнейше просит патриотизм принести на алтарь отечества 15 миллионов талеров, и даже не
в виде дара, а лишь в виде добровольного займа. Доверие к государству непоколебимо, — но
все глухи к его крикам о помощи. К сожалению, все так «неосведомлены» о «действительных нуждах государства», что с величайшим душевным прискорбием предпочитают пока
совершенно ничего не давать государству. Правда, к государственной власти питают величайшее доверие, а почтенная государственная власть утверждает, что государству необходимы 15 миллионов талеров. Именно из-за доверия и не верят заявлениям государственной
власти, вопль же о 15 миллионах талеров принимают за простую шутку.
Известна история почтенного пенсильванца, который никогда не давал ни одного доллара
взаймы своим друзьям. Он питал такое доверие к их упорядоченному образу жизни, он так
верил в их деловую солидность, что до самой своей смерти не был «осведомлен», что они
«действительно нуждаются» в долларах. В их настоятельных требованиях он видел лишь
намерение испытать его доверие, доверие же его было непоколебимо.
Прусская государственная власть обнаружила, что все государство населено подобными
пенсильванцами.
Но г-н Ганземан объясняет это странное политико-экономическое явление еще одним
своеобразным «обстоятельством».
Народ не платил добровольно, «потому что полагал возможным выждать, действительно
ли и в каком размере собираются привлечь его денежные средства». Иными словами: никто
не платил добровольно, потому что каждый выжидал, когда и в каком размере его заставят
платить. Осторожный патриотизм! В высшей степени сложный вид доверия! II вот на том
«обстоятельстве», что позади голубоглазого, сангвинического добровольного займа стоит
теперь мрачный, ипохондрический принудительный заем, г-н Ганземан «основывает надежду, что все в меру своих сил сделают добровольные взносы». По крайней мере, теперь самые закоренелые скептики расстанутся со своей неосведомленностью и убедятся, что государственная власть в самом деле серьезно нуждается в деньгах, а все зло, как мы уже видели, заключалось в этой
тягостной неосведомленности. Если вы сами не дадите денег, то у вас их возьмут, а это создаст большие затруднения и для вас, и для нас. Мы надеемся поэтому, что ваше доверие перестанет быть столь чрезмерным и, вместо пустозвонных фраз, выльется в звонкие талеры.
Est-ce clair?*
Какие бы «надежды» г-н Ганземан ни возлагал на это «обстоятельство», однако скептицизм его пенсильванцев заразил и его, и он чувствует себя вынужденным прибегнуть к еще
более сильным возбуждающим средствам, чтобы подхлестнуть доверие. Доверие, правда,
существует, но никак не хочет проявиться. Необходимы возбуждающие средства, чтобы
вывести его из этого скрытого