1
В настоящий момент бельгийское правительство окончательно вступило в ряды сторонников политики Священного союза. Его реакционные неистовства с неслыханной жестокостью обрушились на немецких демократов. Если бы мы не были в такой степени возмущены
преследованиями, специальным объектом которых нам самим довелось быть, мы бы от души
посмеялись над тем курьезным положением, в которое поставило себя министерство Рожье,
обвинив нескольких немцев в стремлении навязать бельгийцам республику, вопреки желанию самих бельгийцев; но дело в том, что в случае, который мы имеем в виду, гнусное берет
верх над смешным.
Прежде всего, господин редактор, следует поставить Вас в известность, что почти все
брюссельские газеты редактируются французами, бежавшими в большинстве своем из
Франции, дабы избежать позорного наказания, которое угрожало им на родине. Эти французы проявляют в настоящее время весьма большую заинтересованность в защите независимости Бельгии, которую все они предавали в 1833 году252. Король, министры и их приверженцы
использовали эти газеты, чтобы укрепить мнение, будто бельгийская революция в республиканском духе была бы только своего рода francequillonnerie* и будто вся демократическая
агитация, которая сейчас дает себя чувствовать в Бельгии, вызвана к жизни исключительно
экзальтированными немцами.
Немцы никоим образом не отрицают, что они открыто вступили в союз с бельгийскими
демократами, причем они сделали это без всякой экзальтации. В глазах королевского прокурора это, однако, было равносильно подстрекательству рабочих против буржуа, это было
равносильно возбуждению недоверия бельгийцев к их возлюбленному немцу-королю, это
означало, что они открывают ворота Бельгии для французского завоевания.
Получив 3 марта в пять часов вечера приказ покинуть в двадцать четыре часа бельгийское
королевство, я в ту же ночь занялся приготовлениями к отъезду, как вдруг в мою квартиру
ворвался полицейский комиссар в сопровождении десяти полицейских, обшарил весь дом и
кончил тем, что арестовал меня под предлогом отсутствия у меня документов. Не говоря уже
о совершенно исправных документах, которые г-н Дюшатель вручил мне, высылая меня из
Франции, у меня на руках было предписание о высылке из Бельгии, врученное мне всего за
несколько часов до этого.
Я не стал бы, господин редактор, упоминать о моем аресте и о грубом обращении, которому я подвергся, если бы с этим не было связано обстоятельство, которое трудно было бы
представить себе даже в Австрии.
Немедленно после моего ареста жена моя отправилась к г-ну Жотрану, председателю
бельгийской Демократической ассоциации, чтобы попросить его принять необходимые меры. Вернувшись домой, она застала у двери полицейского, который, обращаясь к ней с изысканной вежливостью, сказал, что если она хочет поговорить с г-ном Марксом, то может
следовать за ним. Моя жена с готовностью приняла это предложение. Ее провели в полицейское управление, где комиссар прежде всего заявил ей, что г-на Маркса здесь нет, а затем
стал грубо ее допрашивать, кто она такая, зачем она ходила к г-ну Жотрану и имеет ли она
при себе документы. Бельгийский демократ г-н Жиго, который сопровождал мою жену в полицейское управление вместе с полицейским, выразил свое возмущение нелепыми и в то же
время наглыми вопросами комиссара, но полицейские заставили его замолчать; он был схвачен ими и брошен в тюрьму. Под предлогом обвинения в бродяжничестве мою жену отвели в
тюрьму городской ратуши и заперли в темном помещении вместе с проститутками. В 11 часов утра целый эскорт жандармов, сопровождавший ее среди бела дня, доставил ее в кабинет
судебного следователя. Два часа ее продержали в карцере, несмотря на самые решительные
протесты, поступавшие со всех сторон. Она оставалась там, перенося суровый холод и возмутительнейшее обращение жандармов.