1
Передъ зданіемъ волостного правленія стоитъ толпа въ полтораста человѣкъ: это созванъ волостной сходъ для разсмотрѣнія приговора кузьминскаго сельскаго общества {Въ немъ менѣе 300 ревизскихъ душъ, а такія общества должны представлять свои приговоры о ссылкѣ на поселеніе на утвержденіе волостному сходу.} "о преданіи въ руки правительства крестьянина Григорія Сѣдова, пойманнаго съ поличнымъ и уличеннаго въ конокрадствѣ". Сѣдовъ уже привлеченъ къ судебному слѣдствію, улики противъ него неотразимы, и онъ навѣрное будетъ присужденъ къ арестантскимъ ротамъ. Въ виду этого, я стараюсь разъяснить сходу, что приговоръ о ссылкѣ его совершенно излишенъ и причинитъ лишь массу хлопотъ, а что, по окончаніи срока заключенія Сѣдова, общество будетъ непремѣнно опрошено,-- желаетъ ли оно принять его обратно въ свою среду, или же онъ долженъ быть сосланъ на поселеніе? Тогда, говорилъ я, все равно придется составлять приговоръ "о непріемѣ", а теперь всѣ хлопоты преждевременны и ни къ чему не ведутъ. Но сходъ не вѣритъ моимъ словамъ, не довѣряетъ и суду и хочетъ теперь же рѣшить дѣло: больно ужъ злы всѣ на конокрадовъ... Рѣшительная минута настала, старшина "сгоняетъ" всѣхъ выборныхъ къ одной сторонѣ; толпа стоитъ сумрачно, стараясь не глядѣть на Сѣдова и жену его, ползающихъ передъ міромъ на колѣняхъ.-- "Старики! кто Григорія жалѣетъ,-- оставайся на мѣстѣ, а кто не прощаетъ -- отходи направо!" выкрикиваетъ старшина. Дрогнула толпа, колыхнулась -- и замерла на мѣстѣ: никто не рѣшался первымъ сдѣлать роковой шагъ... Григорій лихорадочно перебѣгалъ глазами по лицамъ своихъ судей, стараясь прочесть на нихъ жалость къ нему; жена его глухо рыдала, припавъ лицомъ къ землѣ; возлѣ нея, засунувъ пальцы въ ротъ и собираясь заревѣть благимъ матомъ, стоялъ трехгодовалый мальчуганъ (дома у Григорія осталось еще четверо дѣтей)... Но вотъ отъ толпы отдѣляется одинъ мужикъ, у котораго года два тому назадъ уведена была кѣмъ-то лошадь.-- "Чаво намъ жалѣть!.. А онъ насъ жалѣлъ?" говоритъ старикъ и, насупившись, рѣшительными шагами переходитъ на правую сторону,-- "И то правда,-- худую траву изъ поля долой",-- говоритъ еще одинъ изъ толпы и слѣдуетъ за старикомъ... Начало было сдѣлано: первые -- по-одиночкѣ, а потомъ ужъ и цѣлыми кучками стали переходить выборные направую сторону. Осуждаемый общественнымъ мнѣніемъ колотился головой о землю, билъ себя кулаками въ грудь, хваталъ шедшихъ мимо него за полы, кричалъ; "Иванъ Тимофеичъ!.. Дядя Лександра!.. Васинька, милый куманекъ!.. Погодите, родные, дайте слово сказать!.. Петрушенька!".. Но, не останавливаясь, съ суровыми лицами, обходили міряне слѣва и справа группу ползавшихъ у ногъ ихъ несчастливцевъ... Наконецъ, затихли вопли Григорія,-- около него на 3 саж. вокругъ было пустое мѣсто, некого стало просить: всѣ выборные, за исключеніемъ одного, родного дяди ссылаемаго, оказались перешедшими направо. Баба тоскливо рыдала, а Григорій замеръ на колѣняхъ, опустивъ голову и тупо глядя въ землю...
Астырев Николай Михайлович "В волостных писарях", 1886