1
Любознательность была убита и запугана бессмысленными приёмами преподавания. Непостижимые для детского ума математические и грамматические формулы, не объясняемые ни единым словом, ложились на ум свинцом. Достойно удивления, каким образом учителя могли так бессмысленно преподавать и мучить нас, подвергая многих жестоким наказаниям.
Учителем немецкого был благодушный, но грубый немец, вечно подвыпивший. Под видом вечерних репетиций на дому он получал с родителей неуспевающих учеников обильную дань. Мой отец не мог или не хотел понять эту систему, потому я был записан немцем в безнадёжные. Он заставлял зубрить целиком страницы, без всяких объяснений. Я не помню ни одного ученика, который что-нибудь усвоил, если не учился в семье у гувернера-немца.
Общение с однокашниками стало для меня проводником антиморальных познаний. Атмосфера гимназии, особенно пансиона, была довольно непривлекательна. Среди чуть ли не большинства пансионеров старших классов царил разврат и цинизм, скабрезные разговоры были излюбленным развлечением. Практиковались всевозможные виды разнузданности, от легкомысленных до самых грубых и противоестественных проступков. Эта атмосфера находила сочувствие и со стороны педагогов. Были надзиратели, передававшие ученикам о своих любовных похождениях и с удовольствием беседовавшие об этом; были учителя в таком же роде. Например, француз, вывезенный каким-то барином из Парижа к своим детям, а затем за негодностью приспособленный к нашей гимназии в образе заправского педагога.
Влияние школы в положительном смысле было почти ничтожно. Книг для детского и юношеского возраста в гимназии и в помине не было; на стороне брать их было тоже не у кого, чтение в моём городе в то время обреталось в полнейшем пренебрежении: не существовало ни одной - ни частной, ни общественной - библиотеки для общего пользования.
Из воспоминаний писателя Николая Златовратского (1845-1911)