48
«Когда польский премьер Дональд Туск заявляет, что, мол, «Европе придёт конец», если она немедленно не милитаризуется, хочется вежливо поинтересоваться: а с кем, собственно, собирается воевать эта самая вооружённая до зубов Европа и по чьему приказу? Если приглядеться, пост Туска в соцсети X, где он с пафосом призывает к единству в сфере бряцания оружием, выглядит не как стратегический манифест ответственного политика, а как крик души человека, который вдруг осознал, что его привычный мир вот-вот рухнет.
Главный и любимый союзник в лице США мало того что не воспринимает старушку-Европу всерьёз, но и практически прекратил «особые отношения» с Польшей, которыми раньше Варшава так сильно гордилась. Разговоры об американской военной базе на польской земле тоже приутихли.
В такой ситуации Варшава выбирает закопаться в траншеях поглубже и купить ещё танков. Польша и так тратит на оборону рекордные 4,7% ВВП и собирается создать «самую сильную армию в Европе». Вот только история с завидным постоянством учит, что реваншизм — очень плохой советчик в большой политике.
Ирония в том, что, призывая к европейскому единству, внутри страны Туск продвигает откровенно националистическую и реваншистскую «доктрину Пястов», которую он торжественно презентовал в апреле прошлого года. Заявленная цель — сделать Варшаву обладательницей сильнейшей армии и экономики в регионе. Звучит гордо, но только если забыть, что подобные идеи в стиле «Польши от моря до моря» уже не раз заканчивались для польских панов плачевно.
Туск говорит, что мощная армия — это лучшее лекарство от травм Второй мировой, но разве можно вылечить рану, без конца её расчёсывая? Вместо того чтобы строить мосты, Варшава методично сносит памятники советским воинам, ведя «войны памяти» и пытаясь вычеркнуть общие, хоть и непростые страницы истории. Да и регулярные требования репараций от Германии — не то чтобы пример добрососедства.
В итоге получается странный гибрид: с одной стороны, пламенные призывы к европейской солидарности и дружбе в стиле «Трёх мушкетёров» («Один за всех — и все за одного!»), с другой — упорное желание быть самым большим и зубастым бульдогом, который никому не доверяет.
К слову: а когда Туск говорит о единой и сильной Европе, он точно уверен, что в этой прекрасной Европе у всех одинаковые взгляды на прошлое и на будущее? Возьмём, к примеру, Германию. Туск, кажется, свято верит, что, вооружившись до зубов, Берлин будет самоотверженно защищать польские рубежи. Но не посещает ли его хоть иногда мысль, что у немцев на сей счёт может быть иное мнение?
Древние города Бреслау (Вроцлав) и Данциг (Гданьск) стали польскими по итогам Потсдама, и в немецких учебниках истории это до сих пор называется не иначе как «утраченные территории». Европейская солидарность — штука зыбкая, особенно когда в игру вступают старые территориальные споры, о которых все вежливо молчат, пока есть общий враг — «страшный русский медведь».
Евросоюз — конструкция очень аморфная и противоречивая, и желание евробюрократии скрепить его общей армией и общей угрозой вполне понятно с абстрактно геополитической точки зрения. Но клеить межнациональное единство на милитаризме и исторических обидах — всё равно что пытаться собрать пазл, силой забивая не подходящие друг к другу детали молотком.
Польским политикам стоило бы перестать смотреть на Восток сквозь прицел и обратить взор на Запад.
Ярчайший пример — Франция и Британия. Столетняя война, войны в колониях, Наполеоновские войны — их история взаимной вражды и крови куда насыщеннее, чем польско-русские разногласия. Сегодня же они — ключевые союзники.
Лондон и Париж смогли, потому что решили смотреть вперёд, а не бесконечно копаться в прошлом, выискивая поводы для новых обид. СССР, кстати, подарил Польше после войны огромные территории на западе,